Потерялся черный кот

Потерялся небольшого размера шаловливый черный котишка (не как смоль, но выглядит черным), возраст почти 1 год. Зовут Мусик. Надеемся, он все еще находится где-то в районе конечной остановки (Жемчужная, Весенний проезд, Цветной проезд). Скорее всего, пригрелся в чужом подъезде либо подвале и т. д., т. к. на виду нет нигде. Возможно, кто-то подобрал. Очень просим сообщить по тел. 913 789 06 71 или 913 794 91 99, если что-то о нашем бедолаге известно.

Грубый Генька

версификации

Во дни сомнений

Шерпы похоронены. Вершина
Куполом сверкает позади.
Ты поднялся, обойдя лавины.
Кто бы знал, зачем? Плевать, иди.

Выстрел получился. Все каналы
Приняли положенный сигнал.
Это можно и в печать, пожалуй.
Убери раздолбанный металл.

Дали должность. Лет на десять раньше --
Можно было горы своротить.
Эх, морковка. Нету тебя слаще.
А теперь назад не открутить.

Скоро сокращение. Реформа,
Запинаясь, движется вперед.
Некого уволить? Это норма.
Потерпи. Глядишь, ишак помрет.

Урны-мусорки в Японии

Фрагменты воспоминаний

В мае 2002 г. мама сломала шейку бедра. Вначале, месяца два, шевелиться не давали дикие боли, а затем сказался возраст (1919 год рождения). Так она и не поднялась. Приходилось при ней дежурить, что ее страшно стесняло. Но бывали и относительно спокойные периоды. Иногда в такие моменты она рассказывала вещи совершенно поразительные. Кое-что в семье упоминалось и ранее, но не приходило в голову записать. Есть потребность это выложить, как некую дань ее памяти. Надеюсь, и общество извлечет пользу из свидетельств уже далекой эпохи. Изложение отрывочное, но в приблизительном хронологическом порядке, кроме стартовой записи.

28.08.2002. По телевизору показывали шотландцев, которые в своих речках моют золото. Один нашел самородок аж в шесть граммов, предлагают за него 1000 долларов. Отец и говорит: а ты, Маша, тоже ведь находила самородок? Ну да. Больше шести грамм или меньше? Да где-то двести сорок. Ну-ка, расскажи. Сезона два, после 7 и 8 класса (сколько лет девчонке?), мама летом подрабатывала на прииске. Под деревней Мостовая, в одноименной речке, добывалось когда-то золото. Отвалы желающие могли промывать. Были приспособы, лотки, лопатки и пр. И вот раз ей повезло, попался самородок. Был он неправильной формы, легко разломился пополам. По объему мог быть где-то 12 см3, скажем 6 на 2 на 1. Половину сдали государству, получив за это боны – не деньги, а скорее род талонов, которые можно было реализовать в торгсине. Это такой магазин, где было хоть кое-что – масло, сахар и т.д., в отличие от нормальных советских магазинов, совсем пустых. Половину же мама сдала спекулянтам, что было выгоднее. Как это оформили со спекулянтами, уже не упомнить, а обратила тоже не в деньги, а в отрезы мануфактуры, ситец и пр. И вот так смогла на эти деньги закончить школу. Десятилетка была в райцентре Маслянино, так что пришлось снимать квартиру. Постепенно продавала тряпки на базаре и покупала еду, муку главным образом. Но хозяйка квартиры оказалась нечестная, и все у мамы подъедала, так что всего на год хватило. С этими тканями раз поймал ее на базаре особист и повел в милицию. По дороге все уговаривал отдать тряпки ему, да и дело с концом. Но мать не согласилась. А в милиции объяснила, что нашла золото, и справка есть. Отпустили.

Первое мамино воспоминание – сидит она на русской печи, голодная, и весь день выпрашивает тонким голосом: дайте хлеба кусочек. А хлеба не было (наверно, потому и запомнила), предлагают ей простоквашу. Нет, не хочу простоквашу. (Это к тому, что правнук у нее родился, уже за время болезни, и вот как его растить. Да что, мы и то выжили).

Детей в семье было семеро: Иван, Афанасий, Анна, Костя, мама, Шурка (официально Октябрина) и Володя. Анна умерла уже взрослая, так и осталось не ясно почему; Володя же – примерно в недельном возрасте. Хлеба и крошки не было. Детей младших, и маму, послали травы пособирать на обед. Приходят они, а им говорят: Володя-то ваш умер. Ребятишки давай плясать от радости, что нянчить не придется.

После начальной школы болталась дома года два, мать не пускала учиться дальше. А дома совершенно невесело и голодно. Сиди на печке, выйти даже не в чем. И работа по дому не детская, а что тяжело, никого не волнует. Еще брат Афанасий донимал, заставлял девчонку ходить вместо себя по деревне в виде народной дружины, а сам пьянствовал (вообще этот брат человек был нехороший, безобразничал и младших обижал, на войне его убили). Надоело маме сидеть дома, и все же уговорила мать, пошла учиться. А училась хорошо, и учителя заметили. Однажды писали рассказ, и мама описала, как ночевала зимой в стогу. Возвращалась из школы вечером в буран, заблудилась и залезла в стог. Утром выбралась, уже солнце, нашла дорогу. Вот это сочинение понравилось, учительница убедилась, все правда, и пригласила жить к себе (классе в 5–6, значит). Но не за так, а в виде прислуги. Малолетняя девчонка и баню топит, носит воду, дрова, и прибирается, и на стол подает. Скотина была тоже. А надо же и учиться. Засыпала чуть не на ходу. А учительница была молодая и любила ходить по гостям. Вот как-то ушла, а маму с ребенком своим оставила дома, причем всегда велела хорошо запираться. Возвращается она, колотит в дверь, а мама не слышит. Постучала в окно, тут мама поднялась, открыла подпол и снова в кровать. Та опять стучит, снова подняла, мама давай двигаться по комнате и в подпол упала. Тут только и проснулась. Открыла наконец, та ругается. Но все равно лучше, чем дома-то.

В 20-х годах организовали в деревне коммуну. Мама (тогда Маринка) пионерка, пионеры тоже при деле. Собрались они, решили кур обобществить. Маринка догадалась, сбегала к матери, предупредила: спрячь. Пошли толпой по домам, забрали кур, кто не попрятал. Надо думать, и взрослые активисты с ними ходили. Стащили их в одно место, стали вроде ухаживать. Шло это так себе, вряд ли курам лучше стало. Но как-то шло, да вот попало в газеты. Разгорелся почин, и пионеров отправили в командировку делиться опытом. Ну они с удовольствием поехали. Может, неделю ездили, да только, вернувшись, нашли всех кур дохлыми, не подумали, что некому кормить.

Потом и до колхозов дошло. Всякий раз для реорганизаций приезжали агитаторы. И мужики усиленно поили их водкой, до потери памяти, окунали в колодец и выкидывали за деревню. Очнувшись, мокрый агитатор уже терял свой зуд и ковылял восвояси. Мама не могла понять такого однообразия: вроде каждый за что-то противоположное предыдущему агитировал.

Дед, отец мамин, был красный партизан. Очень этим гордился и регулярно писал письма начальству, указывая на разные непорядки. То есть, писала мама под его диктовку. Начинались письма так: я воевал за советскую власть в партизанском отряде. Сначала я был эсером, потому что командир отряда был эсер, но после вышел из эсеров и поступил в большевики. Естественно, деда своевременно забрали. Вместе с ним забрали и брата Ивана, он был учитель, так оба в лагере и сгинули. Году в 1965 пришла справка о снятии с них судимости («обелитировали»). Вообще в те времена сажали только так, причем обвинения были нарочито вздорными, типа ты директор школы, так хотел школу сжечь. Это заявляет на линейке новый директор, а вскоре про него то же самое выясняется.

И когда отца с братом забрали, привезли их в Маслянино. Мама как-то узнала, прибежала, сидели они с большой группой других еще арестантов в каком-то сарае. Передали они не то через щель, не то под стенкой ей заявление для прокурора, в том духе что невинных людей хватают. Наивные еще были. С этой бумагой ее поймала милиция, кто-то видел и стукнул. Начали ее стращать, врагам народа помогаешь? Да сами вы враги народа. Опять отпустили, видать план уже выполнили, или просто добрый человек попался.

А в последний школьный год кто-то из подружек указал директору, что вот девчонке жить не на что, и пристроили ее в вечернюю школу, учить неграмотных. Преподавала там и одновременно заканчивала десятый класс. Училась мама всегда хорошо, память была прекрасная, уроки готовить негде было, но все запоминала на уроке, внимательно слушала. Вот физику, например, совсем не понимала, но запоминала все эти законы, и ставили ей пятерки. После окончания школы на лето ее пригласила одноклассница в Черепаново. Семья довольно бедная, но все-таки лучше, чем дома, и смогла она там подготовиться в институт. При поступлении, естественно, скрыла, что родственники сидят, а то бы не приняли.

А поступила (в Томский индустриальный институт, позднее ТПИ, на геологоразведочный факультет), так денег не было ни копейки, и надо было дотянуть до стипендии. Тогда в Томске ездили на извозчиках, но брали они дорого, три рубля. А мама предлагала на тележке отвезти, а зимой на санках за два рубля, и соглашались. Потом уже, как стипендию назначили, аж 130 рублей, так все поверить не могла, что просто вот так за ученье тебе же и платят. Но потом с этим нормализовалось, стипендии тов. Сталин отменил. Стала подрабатывать уборщицей, за 100 р. Ели в институте все больше хлеб, хороший тогда хлеб продавался, до сих пор вспоминается, подовый, с корочкой. Еще со стипендии покупали конфет, с девчонкой одной объединялись, ну и кипяток всегда был в общежитии.

… В институте никто у нас не умер, только на войне, кого взяли. Но некоторым плохо приходилось. Идет парень по лестнице на второй этаж медленно, отдыхает. Распухнет от голода, ноги как бревна. Но таких не так много было, кто работать пристраивался, кто талоны на обед подделывал. Давали супчик по ним, крупа и вода. Но не пренебрегали им. Немногим родители помогали, присылали еду. Тогда-то папа наш от сала отказался (знаменитый в семье случай: не пошел получать посылку, поскольку сала не переносил). Но много в войну умерло детей. Парни пошли в армию, и оставили девчонкам по себе память. Девчонки были в основном в гидрогеологической группе. Кто замуж официально вышел, те хоть по аттестатам получали, но многие об этом и не подумали. А детям, конечно, чего хорошего. В общежитии не топили, несколько комнат объединялись вокруг буржуйки. Томск был тогда весь в хороших заборах, и по ночам ходили пилить их на дрова. Хозяева особо не высовывались. На одну зиму хватило этих заборов.

После института на работу устроились. Маму хотели в Сыктывкар заслать, отца тоже куда-то подальше. Отказались от этих мест, это было можно, если где-то еще тебя возьмут. В Новосибирске пришли в управление, спросили их, вы что, женаты? Да вот собираемся. И послали нас вместе на Алтай. Там тоже плохо было. Был начальник, хохол Бондаренко, вредный необыкновенно, и жена при нем, вечно с ними неприятности. К примеру, баню топили раз в две недели. Мама просит эту жену, пропусти меня вперед, у меня ребенок весь день не евши дома. Давала бутылочку молока на день, и все. Та – шиш, сначала начальник идет, и потом не ты первая. Ну, мама ее обругает, да и начальника не забудет. А толку-то. Та ему передает, он маму прижмет где-то и отца тоже доставать начинает. Несколько лет прошло, пока характер свой уняла. После войны все такие начальники живо куда-то разбежались, на другие места. Боялись, что мужики с фронта вернутся и за жен все припомнят.

Как геологи, часто переезжали. Вырастили первый год картошку, и была проблема перевезти. Отец договорился, что картошку положим у сослуживцев в подпол, на нашей квартире было негде. Мама забеспокоилась, как бы не съели, а он возмущался, вот ты бы взяла? Ходила за картошкой Шурка сестра (Октябрина), и заметила, что убывает. Брала хозяйственно мелкую и выкладывала крупную пирамидками, потом придет, а их нет. Наконец по весне уезжали эти, а мать все порывалась картошки взять. А они, да ладно, не то того, собираться надо, никуда ваша картошка не убежит. Уехали, пришла мать, а погреб пустой. Уже сажать скоро, пришлось покупать, и дорого. Через несколько лет была мать в Ленинграде в командировке, встретила эту хозяйку, та обрадовалась, заходите к нам. Но мать и разговаривать не стала.

Первая дочь родилась летом, кажется, 1943 года. Папа был в командировке, «как обычно», вроде бы в Новосибирске, отвозил отчет. Больница в полутора километрах. Вот пошла вода, мама схватилась, взяла вещички, пеленки и побежала. Дошла, и вскоре родила благополучно. Больница была вроде и неплохая, врачиха тоже, и акушерка внимательная. Брак у родителей был гражданский, попросту не зарегистрировались. Отец предлагал, но мама упиралась. Казалось неприлично: война идет, а тут жениться затеяли. А родила, надо было карточки получать. Каким-то образом вышли из положения, записали все-таки девочку на фамилию отца. А потом она заразилась, диспепсия. Положили в больницу их, а лекарств никаких не было, только давали ей соляную кислоту. Не помогло. А мама сама оценивает, что была глупая, хоть и 23 года уже, вот хоть с регистрацией, ну и тут даже не понимала, что дочка умирает. Потом уж умнее стала. Отец приехал навестить верхом на лошади, мама говорит, все более-менее, мы с ней разговариваем. Было ей 6 месяцев, уже агукала. А пришли в палату, прямо при них дочка умерла, очень тяжело. Взяла мама ее на руки, папа лошадь повел под уздцы, и пошли домой, в свой барак. Когда уже уезжали с Рудного Алтая, пошла мама на могилки и не нашла, сейчас не вспомнить, был знак какой-то на ней или нет. Только примерно место знала, посидела там, поплакала, и уехали. Отец тоже добавил, что проезжал там еще несколько раз, останавливался, место было у дороги, но не найти уже было.

Следующие двое детей выжили.